Публикуем комментарий нашего товарища, Кагарлицкого Бориса Юльевича, о протестах во Франции, написанный из ИК-4, Торжок, Тверская область, 21 октября 2026 года.
НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА. 18+
Самое сильное впечатление от очередных французских протестов для меня связано не со ставшими уже привычными телевизионными картинками — бегущие демонстранты, полиция, горящие машины, — но с тоже ожидаемой, но вышедшей уже за «благопристойные» рамки реакцией правого крыла российской эмиграции, обрушивающейся на противников парижской власти с проклятиями, вполне достойными кремлёвских пропагандистов. Ну, в самом деле, господа, если вы так не любите протесты и так любите порядок, чем вам Лукашенко и Путин не угодили?
Разумеется, жалко, что в Лиможе сгорело здание мэрии, построенное в XIX веке (очень надеюсь, что его восстановят), но вряд ли кто-то из сетующих по этому поводу ещё несколько дней назад вообще интересовался городом Лиможем, его историей и, например, лиможским восстанием, случившимся во время Столетней войны (похоже, традиции там неплохо сохраняются). И бесспорно, неприятно видеть разгромленные дорогие магазины в центре французской столицы, но не стоит забывать, что большинство этих бутиков застраховано на приличную сумму. А страховые компании как-нибудь с этим справятся.
В общем, могу только повторить слова своего старого товарища Павла Кудюкина, посетовавшего, что русский либерал кончается там, где начинается французская революция.
Однако отсюда вовсе не следует, что левые, одобряющие и поддерживающие протесты, в полной мере осознают смысл и значение происходящего. Как правило, всё сводится к повторяющемуся упоминанию студенческой революции 1968 года, парижского «Красного мая» и «новых левых». Между тем нынешнее движение гораздо масштабнее, глубже и социальнее того, что произошло в 1968 году. Молодёжный бунт 1960-х годов был протестом против потребительского общества и порождением противоречий буржуазного социального государства, давшего людям возможность сытой, но бессмысленной жизни. Именно ограниченность этого бунта и его последующее поражение открыли дорогу неолиберализму, приступившему к систематическому демонтажу социальных реформ. А затем уже в 1990-е последовала капитуляция левых (как старых, так и новых), смирившихся с торжеством капитала и заменивших классовую борьбу обсуждением маленьких культурных различий.
В политике восторжествовал центристский консенсус, сводящийся к тому, что ни социальные, ни экономические противоречия не должны быть предметом противостояния, а система будет оставаться неколебимой и неизменной, живя по своей логике. Тарик Али иронически назвал такую идеологию «крайним центризмом», и она объединила политиков, независимо от того, называли они себя левыми или правыми. И дело даже не столько в том, что разница между правоцентристами и левоцентристами стала почти неуловимой, сколько в том, что и тем и другим было глубоко наплевать на реальные проблемы большинства обычных людей. Увы, социальные конфликты, общественные противоречия или экономические проблемы никуда не делись, они лишь оказались вытесненными из сферы серьёзной политики в парламенте.
Можно долго обсуждать правила ношения хиджабов или регистрацию браков для гей пар, а вот вопрос о зарплате учителей, правах рабочих или условиях жизни провинциальных домохозяйств оказывается не достоин обсуждения. И если парламент не только не решает, но даже и не поднимает темы, важные для большинства, их неминуемо поднимет улица.
К счастью для правящих элит (и к несчастью для народа) современное фрагментированное общество даже во Франции с её давней традицией социальной солидарности и народной борьбы постоянно оказывалось неспособно превратить локальные протесты и требования в общие и системные. Фермеры боролись отдельно, молодёжь из пригородов (где живёт много людей с небелой кожей, хотя и белые тоже) бунтовала по своему расписанию, низы провинциального среднего класса, надев жёлтые жилеты, выходили на улицы сами по себе.
Вообще-то каждое из этих движений расширяло социологию и географию протеста до масштабов, которые и не снились участникам студенческой революции 1968 года , но всё равно они оставались разобщёнными. Власть (представленная то правыми либералами, то ещё более правыми социалистами) либо игнорировала возмущение, либо отделывалась мелкими символическими уступками, но в любом случае подавляла уличные протесты, применяя полицейское насилие со свирепостью, которую тоже в 1968 году даже представить себе было трудно. Посмотрите на фотографии смешных парижских «фликов» с круглыми маленькими щитами и зелёными круглыми касками: сравнив их с экипировкой современных «космонавтов», вы сразу поймёте, насколько всё стало серьёзнее.
И всё же дело не только в эскалации уличного насилия — как полицейского, так и протестного. Массовые движения понемногу находят друг друга и осознают общность интересов, выходящую далеко за рамки специфических текущих требований. Они расширяют свой опыт и понимание солидарности. А главное, выходя на улицу, люди возвращают в политику социальное содержание. Именно в этом главный смысл новой волны уличных выступлений.
В дыму пожаров и слезоточивого газа, под вой полицейских сирен на улицах французских городов формируется новая политика.
А всё-таки мэрию в Лиможе жалко. Помните у Гоголя: «Александр Македонский, конечно, герой, но зачем же стулья ломать?»
